Несколько лет назад в этих наших интернетах было принято в августе постить всякое лирическое, с почти обязательным присутствием текста про грушевый ликер, обычно приписываемого, но не принадлежащего Рэю Брэдбери. А в этом году то ли интернет стал другим, то ли алгоритмы подсовывания постов решили, что я уже старый и мне все равно… короче говоря, в моих лентах нет никакой августовской лирики. Придется писать самому.

Тем более, что такая лирика — детская, августовская, волшебная и чайная — у меня есть. 

Как и положено лирическому герою (а в рамках этого текста я, безусловно, лирический герой), в детстве своем лето я проводил за городом. В рамки шаблонной пасторали этот «загород» не вписывался — так что в полотняной рубахе и с выцветшими на солнце волосами я гусей хворостиной не гонял. Но место моего загородного отдыха — два соседних дачных участка, родителей и их родителей — было вполне себе чудесным. Сад, огород, колодец, сарай, мастерская, чердак, куча старинных вещей, костер, самовар, лес, ручей, река, озеро, родник, болото, рыбалка, стройка, тишина в сумерках, такая, что у тебя внутри ушей шумит сильнее, чем снаружи, грибы с ягодами, змеи, зайцы, лоси, соседи — все это было совершенно замечательным.

И вот начиная с первых чисел августа, с самой первой еще не холодной, но уже свежей ночи и первого тумана, каждое утро у меня начиналось с чая с особым августовским печеньем.

Для того, чтобы печенье из обычного стало августовским, нужно было вечером взять пачку песочного печенья (часто оно очень удачно называлось «К чаю») или печенья затяжного (лучше всего «Марию», конечно), выложить его на блюдце и просто оставить на столе на ночь. И все.

За ночь печенье отсыревало и становилось восхитительно мягким и нежным. Ну вернее это в детстве оно мне казалось восхитительно мягким и нежным. И еще волшебным — потому что когда я первый раз столкнулся с таким ночным отсыреванием, то ничего еще не знал об атмосферной влажности.

Мне, конечно, потом все объяснили. Я допускаю, что самого механизма отсыревания печенья из-за разницы температур я сразу не понял — но связь изменившейся фактуры печенья с водой точно уловил. И потом пытался добиться аналогичного эффекта, топя печенюшки в блюдце с водой или чаем. Ничего не получилось — и я просто продолжил выкладывать печенье вечером на стол. Особенно в пятницу и субботу, потому что по утрам в субботу и в воскресенье мы пили чай не просто так, а с самоваром.

Надо сказать, что окружающих взрослых отсыревшее августовское печенье не радовало. И сейчас я понимаю, почему. Отсыревшие за ночь продукты или одежда — это то, чему по мере приобретения жизненного опыта начинаешь сопротивляться на уровне инстинкта. Я и сам сейчас такой же. Скучный и рациональный. И с атмосферной влагой и перепадом температур я более или менее разобрался — и это понимание окончательно разрушило августовское волшебство. Но тогда, в детстве, августовское печенье к утреннему черному чаю с сахаром и из блюдца было для меня настоящим чудом.

Вернуть ощущение этого чуда я уже не в состоянии. Но я рад, что помню его.